Одну женщину обвинили в сатанинстве и собирались сжечь на костре как
колдунью. Но по существовавшему в то время обычаю все должны были
подтвердить, что она ведьма. Огромная толпа, словно камни, бросала
возгласы "ведьма", только ее сын безмолвствовал среди толпы.
-- Сжечь и сына, -- крикнул кто-то, -- он сын ведьмы, значит и
он -- сатана. Опасаясь за жизнь сына, крикнула несчастная женщина в
толпу:
-- Это не мой сын!
И тогда возмущенный сын заорал вместе с безумствующей толпой:
-- Ведьма! Ведьма!
И в тот же миг запылало пламя у ног невинной. Языки огня лизали
уже тело, но не эта боль жгла сердце матери. Вспомнила несчастная, как
впервые шевельнулся под сердцем ребенок, словно цветок распустил свои
лепестки, вспомнила, как в муках родила она долгожданное дитя, как
услышала его первый крик, возвестивший о появлении нового существа на
свет божий, вспомнила, как приложила впервые к груди теплый дорогой
комочек, как впервые он произнес слово "мама", как сделал первый шаг...
Смотрела она в родное лицо, искаженное безумством, и жгучие слезы
заливали опаленные огнем щеки.
Жестокий костер погас, безжалостное пламя исчезло, оставив на
площади серый пепел, который разносил во все стороны равнодушный ветер.
Толпа, получив наслаждение, разошлась, а сын безвинной женщины так и
стоял на площади. Не было у него никого, и некуда ему было идти. С
площади его вскоре прогнали, и он побрел в поисках другой жизни. И где
бы он ни был, куда бы ни прибивался, отовсюду был гоним, обруган,
оскорблен и нередко избит. И чем больше ему доставалось, тем чаще он
вспоминал мать: ее теплые мягкие руки, ее милый сердцу голос, ее родной
образ, ее нежность и любовь.
-- Мир жесток, -- твердил несчастный. -- Он отнял у меня то, что было всего дороже.
-- Нет, это не мир отнял у тебя самое дорогое, -- услышал он
голос внутри себя. -- Это ты отрекся от него, чтобы сохранить себе
жизнь.
И стал жить сын с вечным укором совести, как с клеймом.
Прошло время, женщину оправдали, вернули честь доброму имени, а
сын ее так и остался вечно прокаженным, отовсюду гонимым. И спокойной
жизни у него не было, и спокойной смерти не получил.
Не отрекаются от любви ради собственного спасения. Отрекшемуся,
отлученными от жизни быть, лишенным любви человеческой и имени
честного.
